|
Автор Administrator
|
|
20.11.2008 г. |
Новая и внешне во многом отличная от литературной первоосновы кинематографическая композиция привела авторов фильма к созданию на экране произведения очень близкого — не буквально, а по существу — творению Щедрина. В новом материале щедринский образ приобрел такую интенсивность и мощь, что мы вправе говорить о новом художественном качестве, как бы новом состоянии искусства.
Попытаемся бегло проследить, как «разрушалась» авторами фильма композиция романа-хроники и как суммой^ усилий сценариста, режиссера, актера создавался экранный образ Иудушки, как вырастал и складывался он в новой для романа выразительной плоскости, в новом выразительном измерении. Как известно, судьба Иудушки Головлева, являющаяся как бы конденсированной историей вырождения и гибели поместного дворянства, прослежена Щедриным с первых дней его детства до смерти. На экране мы встречаемся с Иудушкой, когда семейная твердыня, воздвигнутая неутомимыми руками его матери Арины Петровны, уже рухнула. От тех связей, благодаря которым головлевская семья в начале романа представлялась чем-то вроде неприступной крепости, ие осталось и следа. Умер отец Иудушки, умер старший брат Степка-балбес, умирал от запоя младший брат Павел. Перед глазами Арины Петровны, говорит Щедрин, метались уже неизбежные сцены будущего иудушкиного торжества, звенел в ушах его маслянисто-пронзительный голос, когда у церкви показалась коляска, на почетном месте которой восседал Порфирий Головлев.
В эту минуту мы впервые увидели на экране Иудушку — Гардина. Слегка прищуренные глаза, расплывающаяся змейкой улыбка — это было лицо Иудушки, то самое, о котором у Щедрина сказано: «Все словно маслом подернутое, все проникнуто каким-то плотоядным внутренним сиянием» — лицо хищника, почуявшего запах мертвечины.
|
|
Последнее обновление ( 20.11.2008 г. )
|
